Смоллет и романтика

Смоллет и романтика

«Блажен, кого минует кров больницы,
Где думой не позволят насладиться
Натужные усилия врачей.»

Ю. И. Визбор

Второй день дуло. Плотно и зло. Мы отлёживались в вырезанной в толще слежавшегося снега пещере и ждали погоды чтобы подняться на Большой Зуб. Кузнецкий Алатау, вообще, поражал обилием снега. Внизу, в лесной зоне, его глубина достигала метров четырёх и было поразительно видеть охотничью избушку скрытую в нём заподлицо – только крутые ступеньки вниз и дым из-под наста выдавали её присутствие. Здесь, повыше, среди последних кривых пихт, снежный покров был немногим меньше. Спасаясь от сумашедшего ветра с мощными пурговыми зарядами мы изготовили костровую яму-шахту до земли с двумя большими симметричными пещерами. На поверхности пещеры по контуру обнесли «Бескидами» и «Вологдами», а яму обложили снежными кирпичами.
— Андрюх, а чего ты сейчас хотел бы? Ну вот больше всего? – спросил Сашка ёрзая на самодельном коврике из пеноподобных оболочек какого-то кабеля.
— Ты в каком смысле? С одной стороны, чтобы ты плотнее заткнул палаткой вход, а с другой, чтобы войны не было, — ответил Андрюха и шумно вздохнул.
Облачко пара заполнило половину пещеры. Слабеющий огонёк свечки качнулся.
— Эй-ей! Народ! Поосторожней с освещением! – хрипло подвскрикнул я. – Фонарь и так сдох, а куда спички подевали никто и не вспомнит!
— Ладно, Стас, всё в порядке. Вот сейчас бы курицы жареной…
После этих неожиданных слов Андрея мы затихли. Да… жареная курица… Это – сила! Я мучительно и остро почувствовал, как она пахнет! Услышал нутром, как хрустит поджаристая корочка и горячий, ароматный сок томительно стекает с толстенькой ножки на подбородок и руки… О, Господи! Весь прошедший день мы только и делали, что очищали по очереди нашу шахту он свежего снега и пытались в клубах слезоточивого дыма что-нибудь приготовить. Получились только изрядно подгоревшая гречка с редкими тушёночными волосками и чай. Это было днём, а теперь, поздним вечером есть хотелось жутко, но сил хватало только откапываться.
Кроме того было очень холодно. В эти зимние студенческие каникулы 1990 года мы впервые собрались в настоящий лыжный поход. Бахилы – из брезентовых рудных мешков, брезентовые палатки-двушки, телогрейки, ватные штаны, летние ватинные спальники… Всё это имущество на тридцатиградусном сибирском морозе либо просто не грело без активного движения, либо утратило такую способность по причине таяния на нём снега и, как следствие, ледяного вставания колом. Особенно доставалось по ночам, когда температура иногда падала ниже сорока. В пещере ещё туда-сюда, достаточно тепло, но когда ночевали в палатках…
За пологом на входе послышались какая-то возня и визг снега.
— Эй, кто там? До ветру что ли? – крикнул я.
— Нет, за пивом! – послышался глухой и простуженный голос Тёмы. Он несколько дней уже надрывно кашлял и почти ничего не ел.
— Ты там поосторожней, пожалуйста, — попросил я. – Смотри за лыжи не заходи, а то нам барахло сушить негде!
«Гы-гы-гы! — грохнула наша пещера».
— Ну, извини, если что! Тут прибор собственный не найти в такой пурге и темнотище, не то что лыжи!
Было слышно, как Тёма кряхтя лезет на верх. Яма получилась глубокая и в ней было довольно тихо, но стоило высунуться… Могло и положить. Ходить в туалет в таких условиях совершенно не весело.
Народ потихоньку затих. Трясясь от холода каждой частичкой тела уснул и я. Вернее погрузился в рваные, горячечные сумерки прижавшись спиной к такому же дрожащему с амплитудой в пару сантиметров Сашке. Среди ночи настала моя очередь дежурить с лавинной лопатой и все четыре часа я только и делал, что вылезал из нашей норы в яму и откапывал её. Пурга не стихала, зайдя на третьи сутки. «Вот ведь попали, — со смертной тоской подумалось мне, — ни конца ни краю. Надо уходить вниз, в тайгу. Там просто идёт снег, там много дров. Через каких-то сорок километров пусть и поколенной тропёжки мы будем на станции. Бог с ним, с Большим Зубом, в другой раз.» Эти мысли уже неоднократно приходили в голову. Уверен — не мне одному, но виду никто не подавал – всё-таки приехать в такую даль и не достичь цели… Словом, пока все молчали.
Сдав вахту Андрюхе опять пытаюсь уснуть, сотрясаясь от жуткого, изводящего озноба.
Периодически уходя в забытье вижу какую-то реку, пустынный песчаный пляж и её в весьма символическом купальнике. Она улыбается, вся такая юная, солнечная и безумно соблазнительная. Кажется, протяни руку и рука наполнится, а она положит сверху свою ладонь и чуть покраснеет…
— Ползунов, Стас, вставай! На северном склоне идёт война!
Кто-то орал в самое ухо. Эта фраза у нас была ключевой. Если кричали о войне на северном склоне нужно было мгновенно приходить в себя – что-то случилось.
— Что? Что такое?
— Солнце! Вылезай, смотри! Не может быть!
Андрюха был просто не в себе. Его глаза горели сильнейшим возбуждением.
«Не может быть, неужто! – лихорадочно соображаю я, обдирая спальник и множество ещё какого-то барахла, засунутого в него с целью хоть как-то утеплиться. Наконец-то извлёк из недр мешка ботинки и спешно их надел. Скорей, скорей наружу!
Тогда впервые довелось пережить это. Кто не пугровал, тот не поймёт, что значит сутками слушать умопомрачительный вой ветра и раз в полчаса откапываться, или окаменевшими пальцами вязать оборванные ветром оттяжки, надстраивать снежными кирпичами замковые стены вокруг бешено хлопающей в стремлении улететь в никуда палатки и вдруг, проснувшись на дежурство или просто с общим подъёмом не услышать ничего. Ничего! Тишину!
Увязая в снегу, наваленном в яму непогодой в то время, пока спал наш очередной дежурный, ловлю себя на мысли Владимира Семёновича – «Так заровняет, что не надо хоронить». И ведь точно. Могли запросто тут и остаться. Ужас! Но это чувство мгновенно сменяется на восторг и упоение вернувшейся жизнью при виде неба! Белёсое, чуть голубоватое с одной стороны и густо-ультрамариновое с другой, оно было таким долгожданным, таким жизнеутверждающим, что само по себе мощно вырвалось: «Ура! Ура!! Ура!!!»
Мы стояли и орали, пока не охрипли окончательно. Потом с чувством попинав последнего дежурного, как-то необычно бойко приготовили завтрак и, уписывая обжигающий чай, принялись обсуждать план восхождения.
И было всё! В абсолютной, звенящей тишине сколько могли поднялись на лыжах, потом долго лезли в кошках с рубкой ступеней и, наконец, обливаясь пОтом на лютом морозе ползли по предвершинному гребню к последнему скальному взлёту. Удивительно, но фотоаппарат сработал. Я даже видел потом эти серо-чёрные фотографии с такими родными лицами на фоне бесконечности снежных хребтов и долин.
Уж сколько лет прошло, а передо мной всё проходит тот поход. В хэбэшных прилипающих к телу майках, а не термобелье, в телогрейках, а не пуховках, в свитерах, а не в поларе, в киевских вибрамах, а не «Кофлачах», в ватинных прозрачных спальниках, а не пуховых монстрах «комфорт до -45»… Что это было? Почему повторялось? Глупость? Нет. Это была Романтика!
И жить суждено, видимо, до той поры, пока на вопрос «Хочешь ли обратно в февраль 90-го?» ты сам себе будешь отвечать «Да!»

Февраль 2005г.

__________________________